Выживший в «Крокусе» объяснил, почему не общается с потерпевшими
22 марта — вторая годовщина теракта в «Крокус Сити Холле». Накануне этой даты мы вновь связались с людьми, с которыми говорили через 40 дней после трагедии.
Фото из личного архива. Ярослав Лоскутников с мамой Еленой
В 2024 году Ярославу Лоскутникову было 17 лет. На концерт группы «Пикник» он пришёл с мамой. И вместе с ней сумел выбраться из зала
Спустя два года молодой человек рассказал, что изменилось в их жизни и что до сих пор невозможно забыть.
22 марта 2024 года Ярослав Лоскутников пришёл на концерт вместе с мамой. Они сидели в третьем ряду бельэтажа, на 74-м и 75-м местах. Когда прозвенел второй звонок, раздались выстрелы.
Ярослав рассказывал, что мама сразу поняла, что это автоматная очередь, она ведь бывший сотрудник полиции. Люди рванули вниз, в зале началась паника. Ярослав с мамой не могли быстро выбраться со своих мест, поэтому женщина уложила сына между сиденьями на пол и легла рядом. Через несколько минут кто-то из мужчин на балконе заметил, что одна из дверей открыта, и тихо скомандовал всем ползти к лестнице.
Они выбрались из зала, пробежали по второму этажу, спустились вниз и вышли на улицу. Дыма в тот момент ещё не было. Уже потом, вспоминал Ярослав, на улице маму затрясло: всё это время она старалась держаться ради сына.
С тех пор прошло два года. На концерты они по-прежнему ходят, но уже совсем с другим ощущением безопасности. А некоторые воспоминания не стираются совсем.
«Не обсуждаем это»
— Ярослав, некоторые пытаются всё забыть и вообще никак не вспоминать те события. Вы часто вспоминаете тот вечер?
— Мы никогда и не забывали вечер 22 марта 2024 года. Такое вряд ли забудешь. Но и не обсуждаем это. Только в первое время говорили о случившемся часто: знакомые спрашивали постоянно, мама давала показания следователям, хотелось помочь в расследовании. Меня она с собой не брала. Сама очень нервничала, когда собиралась. Она и за оставленной в «Крокусе» одеждой ехать не хотела, слишком мало времени прошло. Но понимала, что нужно. Чем быстрее люди разберут вещи, тем легче полиции будет понять, кто погиб и пропал без вести.
— Что вы помните в первую очередь о том теракте, не как факт, а как ощущение?
— Ощущение — это когда услышали первые выстрелы, когда было вообще непонятно, что происходит. Знаете, как в кино показывают: всё спокойно и вдруг что-то происходит. Мы ведь даже подумать не могли, что это не шутка, не шоу. А потом люди побежали вниз.
— Был ли момент, когда вы поняли, что ваша жизнь разделилась на «до» и «после»?
— Нет, такого не было. Наверное, так бывает у тех, кто потерял всё или кого-то очень близкого. А мы были вместе и спаслись.
— Находились ли рядом в концертном зале люди, чьи действия вы до сих пор вспоминаете с благодарностью?
— На балконе был мужчина, который всем спокойно говорил лечь между сиденьями и не кричать. И именно он первый сверху увидел, что открыты двери, через которые мы заходили между партером и балконами. Скомандовал всем ползти и бежать без истерики, чтобы не привлекать внимание. Такой, на байкера похож.
«Все пышут злобой»
— Как изменилось ваше восприятие безопасности, людей, обычной жизни после этого?
— Глобально не изменилось. Мы и раньше, и сейчас по мере возможностей оказываем помощь приютам для животных, детям, которые больны. Ценности остались прежними: семья, доброта, верность, сострадание.
— Что оказалось самым трудным в первые недели и месяцы после трагедии?
— Смотреть новости. В первое время их было очень много, с деталями, видео. Шло много негатива, мол, зачем пошли на концерт, идёт СВО, надо сидеть дома, сами виноваты.
— Что окружающие чаще всего не понимают до конца в разговоре с вами о случившемся?
— Как раз вот это. Некоторые прямо злобой пышут. Концерты, праздники всем отменить. Сидеть по домам и не ходить никуда. И так кругом один негатив, жизнь сложная у всех. Мы ходим на концерт для того, чтобы получить хорошие эмоции, зарядиться положительной энергией. У большинства ведь обычная жизнь: дом-работа-дом.
— Есть ли мысль или образ, которые возвращают вас чаще других в те дни?
— У мамы — момент, когда она увидела горящие ряды и просчитывала: как вытащить меня и куда бежать. А у меня — как она меня пихала между сидений.
— Как быстро вы вернулись к обычной жизни, где нет воспоминаний?
— Маму закалила работа, она бывший сотрудник полиции. А меня она старалась отвлекать, чтобы я меньше видел. Мы сразу вышли на работу, отгулов не брали.
«Дышать становится тяжелее»
— Как правильно помнить о той трагедии, не превращая память в формальность?
— Каждый переживает по-своему, внутри себя. Мама не любит на людях плакать, поэтому мы приезжаем к памятнику одни. Я не думаю, что кто-то может судить, как правильно помнить, а как нет. Каждый выбирает свою память.
— Поедете на вторую годовщину к мемориалу?
— Мы несколько раз были возле памятника сами, без толпы. Мама всегда плачет, но не за себя, а за тех, кого нет, кто погиб так внезапно и страшно. И каждый раз говорит, что нам повезло. На официальные мероприятия мы, скорее всего, не поедем. Лучше потом сами приедем, без пафоса и камер.
— Вы часто ходите к памятнику?
— Конечно, были, неоднократно. У мамы посещение всегда вызывает слёзы. Каждый раз сжимается сердце и становится тяжело на душе. Знаете, как будто дышать становится тяжелее.
— Чего вам не хватает в разговорах об этой трагедии? О годовщине много пишут, но, может быть, что-то важное всё равно упускают?
— По большому счёту, всем уже не так интересно, как в первые полгода. Помнят и читают в основном те, кто это пережил или у кого погибли родные.
— За эти два года что в вас изменилось сильнее всего?
— В нашей семье произошло много разного, но не связанного с 22 марта. Мы сами не изменились. Нам в каком-то смысле повезло: мы не попали в самый эпицентр стрельбы и пожара.
— Есть ли у вас личный способ проживать эту дату? Некоторые замыкаются в себе в этот день, кто-то, наоборот, пытается специально отвлечься.
— Нет, мы на этом не акцентируемся. Конечно, помним всё, но специально не выделяем этот день.
— Чтобы вы хотели забыть?
— Крики людей, когда их расстреливали под нами.
— Когда слышите слово «Крокус», ассоциация только одна? И если вас пригласят туда на выставку или концерт, пойдёте?
— Желания идти нет. В этот зал, даже если его восстановят, мы никогда не пойдём.
— На концерты уже ходите?
— На концерты ходим, но только туда, где много охраны. И в первое время всё равно было тревожно именно в ожидании начала, когда люди только заходят и рассаживаются по местам. Мы сидели и прислушивались, что происходит в холле за дверями.
— На оглашение приговора в суд не приезжали?
— Нет, не приезжали, показания мама дала. За делом следили по новостям.
— Общаетесь с кем-то из потерпевших?
— Ни с кем мы не общаемся. Не познакомились. Да и что обсуждать? Свои переживания? Так кроме нас они никому не интересны.