Экс-психиатр «Крестов» Гавриш: сотрудники ФСИН продолжат работать и без зарплаты
Заходить в камеру к вооруженному преступнику, выявлять среди заключенных психически больных и наркозависимых, договариваться с операми — все это будни тюремного психиатра. Он стоит особняком в системе, хотя работает в самой «гуще событий». Почему работать со спецконтингентом безопаснее, чем с пациентами городской больницы, чем сотрудники отличаются от зэков и чего боятся тюремные врачи — об этом и многом другом «Газета.Ru» узнала у психиатра Алексея Гавриша, семь лет проработавшего в самой знаменитой тюрьме России «Кресты».
Рассказ Алексея Гавриша представлен от первого лица.
«Вот мы, а вот враги»
Первое впечатление от самого учреждения — огромные стены, лабиринты, коридоры, красный кирпич — мне казалось, я попал в замок Кафки — ничего не понятно, но очень интересно. А еще ужасающая — грязь. Плесень, обшарпанные стены — все это не может не бросаться в глаза и к этому нужно привыкать.
Меня это не слишком шокировало, потому что на четвертом курсе я устроился медбратом в спецбольницу ФСИН. В тот момент я понял, что психиатрия — это мое. Она стоит особняком от медицины. По сути психиатр должен не столько вылечить болезнь, сколько научить человека жить с ней и понимать свое состояние.
Конечно, где-то психиатр помогает именно как врач — подбирает терапию, лечение, а где-то выступает скорее как компаньон и собеседник. И мне комфортно в каждой из этих ролей. Так что в «Кресты» я пришел в каком-то смысле подготовленным.
Сначала я устроился туда просто из любопытства на полставки — искал работу, которую смог бы совмещать с интернатурой. Но в итоге проработал семь лет и стал руководителем психиатрического отделения.
Для врача тюрьма — это огромное разнообразие. Во-первых, возраста — среди наших пациентов были все, начиная от четырнадцатилетних подростков, заканчивая восьмидесятилетними дедушками в глубоком маразме. Во-вторых, спектр заболеваний. Все, что можно было придумать, встречалось в «Крестах». Мы выступали и как диспансер, и как стационар, и как паллиативная помощь. Вся эта нозологическая красота меня привлекала. Я люблю работать с людьми, с этими патологиями.
Никакого страха перед заключенными у меня не было. Тем более впервые в камеру я зашел вместе с другим сотрудником.Работать со спецконтингентом вообще гораздо безопаснее, нежели в городской больнице или на психиатрической скорой помощи. Они уже чувствуют страх стен.
Какое бы преступление ни совершил человек, здесь он в гостях, и если что — через минуту прибежит спецотряд с дубинками и прочей радостью. Это понимаешь и ты, и он.
На лицах заключенных я видел разве что грусть и отчаяние — люди начинали осознавать, где они находятся и в каком качестве.
«Искусал все руки — пришлось зашивать»
Вместе с другими специалистами мы должны были осматривать вновь прибывших. Тех, кто стоит на учете или имеет инвалидность по психическому заболеванию, мы сразу забирали к себе, минуя приемное отделение, потому что больному человеку нечего делать в тюрьме.
То же самое с зависимыми. В период моей работы их было очень много, это героин, метадон, бутират и алкоголь. Тех, кто поступал в тяжелом, абстинентном состоянии, мы тоже сразу забирали или заворачивали в городскую наркологическую клинику, а затем уже более стабильными они приезжали обратно в тюрьму.
С алкоголем самое опасное — белая горячка. Если ты видишь риск, лучше заранее прокапать человека, подготовить. Иногда мы промахивались, могли проглядеть своего пациента и уже через несколько дней приходили забирать такого из общей камеры, где он видел чертиков и пугал всех сокамерников.
Еще одна наша история — это невротические реакции, чаще всего это диагноз «острая реакция на стресс».
Человек попал в тюрьму, он и так испугался, а наша полиция любит это состояние усугубить. Им нравится рассказывать страшные истории, как плохо будет задержанному в СИЗО.
Помню, привезли в «Кресты» мальчика с юга страны — он занимался единоборствами, мастер спорта, шел за разбойные нападения. Полиция его пыталась расколоть, а он молчал, и его стали накручивать — приедешь в изолятор, посадим в пресс-хату, и все, капец тебе.
Он приехал, попал в обычную камеру на три человека, где все первоходы с похожими статьями, никому он там не интересен, но процесс в голове уже идет, он постоянно в напряжении. И вот в первый раз его выводят на прогулку, и буквально через пять минут притаскивают ко мне на отделение в наручниках.
Когда мне показали видеозаписи, я глазам не мог поверить.Маленькая территория, пять на пять квадратов, проходит меньше тридцати секунд — он кладет троих в нокаут.Он так себя накрутил, ожидал бой, а никто ни сном ни духом. Энергия бьет ключом, девать ее куда-то надо, и он искусал себе все руки — пришлось зашивать.
При этом он абсолютно нормальный парень, вкололи успокоительное, быстро пришел в себя. Ему просто нужно было чуть-чуть времени, чтобы адаптироваться.
«Вот тогда мне было страшно»
Мой кабинет — бывшая камера, как и у пациентов. От других ее отличало, что у меня был стол, диванчик и срезанный унитаз. Осталась только раковина. Отделение находилось в режимном корпусе, а не административном, и это абсолютно логично, потому что были случаи, когда прийти к заключенному нужно срочно.
Как-то меня срочно вызвали сотрудники, я прибегаю — в коридоре стоят четыре сотрудника и двое заключенных, а в камере зэк, у которого в каждой руке по «мойке» (съемное лезвие безопасной бритвы). Он кричит, что никого не пустит, а кто войдет — порежет.
Я предложил поговорить — он согласился. Все остались в коридоре, я зашел в камеру, сел на кровать напротив него, говорю: «Ну, давай рассказывай».
Вот тогда мне было страшно, прям ком в горле. Там еще такой дяденька здоровый, мускулистый. Подозреваю, что он видел мой страх, его сложно было скрыть, но нам удалось мирно договориться.
Это был чисто административный конфликт, в котором его не хотели слышать, так что мне пришлось доносить его мысль до администрации, и добиваться, чтобы никто не лез в бутылку.
Так хорошо складывалось, конечно, не всегда. Как-то в тюрьму привезли товарища, который 30 лет отсидел по тяжелым статьям. Казалось бы, здесь его дом родной, но буквально через несколько часов меня вызывают — самоубийство.
Когда человек готов покончить с собой — это чувствуется, это видно по поведению, взгляду, но здесь казалось, что перед тобой абсолютно нормальный зэк, который вернулся в родную стихию.Почему так? Потому что так бывает.
Смерть вообще сопровождает нас в работе. Первое время мне самому было интересно, как я отреагирую. Смотришь кино, сериалы — как будто врач должен рвать волосы на голове и думать, как же так?
Ничего подобного. Первое, о чем ты думаешь — правильно ли у тебя заполнена документация, потому что скоро придет прокурор и все изымет. И именно об этом ты будешь переживать до окончания проверки.
«Выносить тела — не очень прикольно»
Первое время не самой приятной частью работы для меня была необходимость лавировать и выстраивать работу в пользу пациентов, при этом не портя отношения с коллегами.
К тебе регулярно приходят с какими-нибудь просьбами. Это никогда не «указания» кого-то покарать, наказать, всегда только намеки — ты поможешь нам, а мы тебе.
Главный принцип, который я пронес через всю эту работу, — я работаю за зарплату. Коррупционные взаимоотношения подразумевают серые обязательства и возможность дергать за ниточки. А с меня можно спросить только то, что исходит из моих должностных обязанностей. Это мы прояснили в первые полгода.
При первых же «подходах» я сказал, что купить квартиру не с двумя, а с тремя спальнями — мне не интересно, а на дворецкого с их предложениями мне не хватит. Вскоре с подобными намеками ко мне приходить перестали.
Куда больше жизнь портили правозащитники. Это ужасная группа лиц, и проблема в извращении самого понятия правозащиты. Сейчас их интересует исключительно собственный PR. Решать реальные, но не громкие проблемы им неинтересно, подавай людей с именем.
Я как-то просил их написать запрос в суд — у меня был заключенный из ближнего зарубежья с психиатрическим диагнозом, про которого суды просто забыли. Ему нужно было провести экспертизу и отправить на родину, а не мурыжить у нас, где он не знает даже языка. И никто за это не взялся, потому что это скучно.
А вот докопаться, почему у пациентов нет розеток в камере, — пожалуйста. А их нет и не будет, потому что расковыряют, ударятся током и все.
Последний раз у меня были какие-то девочки-правозащитники, которые докапывались, что туалеты в камере должны быть закрыты от посторонних глаз.
Если в обычных камерах была перегородочка, то у нас нет, и это принципиальный момент. Как бы это ни было неприятно, есть нормы безопасности, с которыми всем придется мириться, — человек должен быть виден.Выносить окровавленные тела из камеры — не очень прикольно.
Все эти споры мне сворачивали кровь даже больше, чем всякие административные вещи. С администрацией мы всегда могли найти компромисс — они мне нужны, и я им, есть точки соприкосновения, а с этими [правозащитниками] найти баланс невозможно, потому что они делают, что хотят, а хотят чаще всего дичь.
«Конвейер жестокости и пользования властью»
В отношении с пациентами врач — своего рода актер на сцене. Иногда возникают всякие прекрасные товарищи, которым нужно где-то спрятаться — от оперов, от других заключенных. С кем-то можно договориться. Как ни крути, заключенные мне иногда могли быть полезны.
Например, есть наркоман, он уже переломался, в целом стабилен, но приходит ко мне и говорит: «У меня будут проблемы в камере, мне бы тут две-три недели еще переждать».
Если я понимаю, что у него действительно такая ситуация, то говорю: «Ну хорошо, а у меня есть лежачий больной, за ним нужно ухаживать. Готов?» Получается, я помог человеку с его проблемой и получил уход за лежачим больным.
Вместо санитара, который может к нему подойти только пару раз в день, у меня появился человек, который наблюдает за ним постоянно, поменяет памперсы, а если что — сразу позовет персонал.
Бывает, конечно, и борзота. И тут надо понимать, что сотрудник в тюрьме имеет реальную власть над человеком. Он может грузить его, ограничивать, но нельзя опускаться до унижения.
Ввиду специфики нашей деятельности [врачей-психиатров], сломать человека несложно — это делается тем же самым галоперидолом. Абстрактный пример — есть авторитетный товарищ, который шатал режим, нарушал правила внутреннего распорядка, попал на отделение и продолжал заниматься тем же. Он получает лечение, на протяжении недели ходит — руки трясутся, слюнка капает.
Если я его выпишу в этом состоянии на следующий день — ему будет очень тяжело в обычной тюремной камере. Поэтому я прекращаю лечение и говорю, вот у тебя есть три-четыре дня, восстанавливайся,~ потом поговорим.
~Он понимает, что произошло, видит, что его не стали «давить», не доставили лишние проблемы. И это то, за что тебя будут уважать. Пациент должен доверять врачу и видеть его авторитет.
Бывает, что оставаться спокойным непросто. Наверняка вы встречали таких людей, которым уже со второго слова хочется дать в морду. Но как только у тебя появляется личная претензия к человеку, желание доказать, что он не прав — лучше отдать этого пациента другому врачу.
Сейчас, когда читаешь новости, становится страшно — ощущение, что система превратилась в какой-то конвейер жестокости и безоглядного пользования властью.
В период, когда я работал (до 2016 года), люди, которые начинают упиваться властью, в тюрьме надолго не задерживались.
Их выдавливала сама система, потому что главный принцип зоны — все должно быть спокойно.
У меня был конвой, который при любом удобном случае шпынял спецконтингент. Он приходил ко мне на отделение два или три раза, и после этого я сказал руководству, чтобы он больше не появлялся. Это повышает общий уровень стресса на отделении.
Даже если заключенный промолчит, у него все равно копится негодование и рано или поздно все выльется в большие проблемы. А кому это надо?
Настрой от сотрудников учреждений передается контингенту. Поэтому сотрудник должен быть выспавшимся и довольным жизнью, тогда и заключенным спокойнее сидеть.
Никто не хочет непрерывно решать какие-то конфликты и разруливать драки. Гораздо приятнее прийти на работу и пить чай, чем разбираться, кто прав, кто виноват.
Тем более виноватого и правого все равно нет, потому что люди полгода вдвоем сидят и уже голову засрали друг другу напрочь.
«Тебе кажется, что все рухнет»
В какой-то степени все тюрьмы — это зеркало, ведь сидят и работают там те же самые люди, что и на воле. Они могут жить в одном и том же пятиэтажном доме в соседних квартирах. И они строят вокруг себя структуры, которых достойны.
Конечно, тюрьма — это промысел окаянный. Есть люди, которым эта работа нравится, есть люди, которым не нравится, но многим она приносит удовольствие своей понятностью.
Например, когда ты сидишь в офисе и перекладываешь бумажки, то не всегда знаешь, зачем это все, а здесь — ты охраняешь людей от опасного контингента, от тех, кто угрожает обществу. Нет глубокой экзистенциальной проблемы. И это то, что держит людей.
Мне кажется, отбери у сотрудника зарплату — три четверти будут продолжать сюда ходить. Они этим живут, приходят домой ночевать и уходят обратно жить в тюрьму.
Лично у меня года через два после работы в тюрьме появилось ощущение постоянного увядания. Уходишь в отпуск, и тебе кажется, что вернешься — и все рухнет. Будет какой-то большой бунт, все снесут, все развалится. А потом приходишь — и ничего подобного, все осталось так же.
Вся эта система похожа на огромного раненого зверя, которого невозможно убить. Он непрерывно умирает, но будет делать это еще долгие-долгие десятилетия.
Здесь всегда не хватает сотрудников, обеспечения, всегда творится полный кавардак с должностными инструкциями и обязанностями, но система как была, так и осталась. А ты — лишь малая ее часть.
Один из санитаров, когда я вернулся из отпуска, сказал: «Алексей Сергеевич, за время вашего отсутствия в вашем присутствии не нуждались». Так и есть.Когда ты находишься там, тебе кажется, что ты незаменим, а потом уходишь — и ничего не меняется.От тебя зависят только конкретные судьбы конкретных людей.
И в целом, для меня это было самым приятным — я знал, что на какое-то время сделал жизнь человека сноснее. После работы в «Крестах» я решил написать книгу («Семь лет в Крестах»), сделать что-то вроде литературной экскурсии для тех, кто никогда не было в подобном месте.
Она разошлась и потом я написал «Нарколог по вызову». Это книга в формате разговора с моим умершим отцом, которому я рассказывал о своей работе капельщиком, делился с ним мыслями. Она не выстрелила так, как первая, и сначала я переживал, а в какой-то момент мне на почту пришло письмо. «Я прочитал вашу книгу и решил позвонить отцу, с которым не разговаривал 10 лет».
И по сути это для меня было гораздо большим признанием, нежели какой-то там тираж. Получается, я уже не зря ее написал. И так же с тюрьмой. Даже если я помог кому-то одному, значит не зря туда пришел.
Сложнее всего уйти и вернуться к нормальной жизни.
Мне стало сложно работать с «обычными» людьми — любая проблема казалась мелочью. У человека любимый песик умер, он переживает, у меня в голове: «Ну тебе же не 20 лет светит, что ты переживаешь».
И эту черствость надо было перебороть, вспоминать, что проблемы у людей бывают очень разные, и не нужно их обесценивать.
Интересно, что осознание того, как тебя поменяла тюрьма, приходит не сразу. После увольнения я поддерживал контакты с бывшими коллегами, а когда мы встретились через три года — понял, что больше не могу с ними общаться. Мне тяжело с ними разговаривать, слушать их жестокие и циничные шутки — как будто это было не к месту, хотя до этого казалось смешным и понятным.
Но и уроков из этого опыта я извлек очень много. Одна из главных вещей, которым меня научила тюрьма, — никакой конфликт не решается сразу, и даже если тебе уже хочется дать оппоненту в морду, ты сдерживаешься и продолжаешь вести диалог. Там ты понимаешь, что нет безвыходных ситуаций. Если тебе кажется, что это конец и нужно жестко решать проблему — тебе кажется. Нужно просто продолжать разговаривать.